Что препятствует Просвещению?
Кант полагает "почти неизбежным", что публика сама себя просветит, если только предоставить ей свободу публично пользоваться собственным разумом. Главными же препятствиями на пути Просвещения он называет леность и трусость.
Простота кантовских ответов на, быть может, самый глубокомысленный из философских вопросов современности поначалу разочаровывает. В некотором отношении их действительно можно упрекнуть в легкомыслии. Не надо быть семи пядей во лбу, дабы понять, что осуществлению любых возвышенных и мудрых исторических проектов во все времена мешают обыденные человеческие слабости и несовершенства. Тем более уж леностью и трусостью a priori можно объяснить 99 % человеческих затруднений и неудач - всегда найдется момент, когда в большом общем деле кто-то проявил нерешительность или работал не достаточно усердно, затормозив или поставив под угрозу весь проект в целом.
От философа, рассуждающего о задачах эпохи, мы привыкли ожидать большего: чтобы он вскрыл некие глубинные механизмы и показал нам тайные пружины человеческой природы и истории, в силу которых благоприятное время для решительных перемен к лучшему еще не настало, вот-вот наступит или уже прошло. В этой связи лично мне всегда вспоминаются даже не письма Ленина из Финляндии осенью 1917 года в стиле "сейчас или никогда", а "пророчество" Руссо о том, что русские никогда не станут цивилизованными, потому что Петр I попытался сделать их таковыми преждевременно [См. Руссо Ж.-Ж. Об Общественном договоре, или Принципы политического права. Кн. II. Гл. VIII. О народе.]. Ленин оказался прав в 1917 году, а Руссо - вот уже на протяжении двух с половиной веков, и похоже, пока ставки по-прежнему в его пользу.
Все же Кант дает нам искомое "большее" в размышлении о частном и публичном применении разума, увенчивая это само по себе достаточно тонкое различение провокационным и смелым для философа предписанием: "Рассуждайте, но повинуйтесь!" Однако не меньшего внимания, на мой взгляд, заслуживает и его, казалось бы, слишком поверхностный анализ главного препятствия на пути Просвещения.
Дело не в том, чтобы просто напомнить человеку о его общем несовершенстве, но, не увлекаясь пафосом обличительства, указать на те слабости, которые играют здесь ключевую роль. Кант не клеймит с праведным гневом эгоизм, корыстолюбие, стремление к господству, жестокость и подобные им страсти, мешающие установлению справедливых отношений между людьми. Он указывает на нечто гораздо более приземленное и обыденное, - и в этом уже первый признак проницательности, превосходящей заурядную меру способности отыскивать причины наших затруднений, - на нечто такое, от чего именно в силу его обыденности и общераспространенности не так-то легко откреститься, приписав другим, меньшинству, злополучным "отклонениям от нормы". Леность и трусость - вот, что вынуждает остановиться в шаге от свободы, которая, сколь бы ни превозносили ее в мечтах и грезах, при ближайшем рассмотрении оказывается трудна и опасна.
Свобода трудна. Первый вопрос, который возникает, едва только нам представится перспектива стать свободными в словах и поступках: о чем говорить и что, собственно, делать? Соберите полную аудиторию самых высоколобых профессоров и объявите свободную дискуссию - не берусь даже приблизительно прогнозировать сколько дней могло бы уйти на простую формулировку повестки дня. Вероятнее всего, к обеду дискуссионный клуб самораспустится, молчаливо признав бессмысленность подобных собраний. Объявите где-нибудь самоуправление - студенческое, например, - у абсолютного большинства тут же найдутся дела поважнее университетских.
Но даже если у нас хватит сил и решимости ответить на вопрос "что?", вслед за этим возникнет головокружительно разрастающееся и дробящееся множество вопросов "как?" Непременно обнаружится отсутствие у многих из нас элементарных навыков и полезных привычек обсуждать, критиковать, предлагать и оценивать решения, слышать и понимать других, а не только везде и всюду заявлять о себе даже тогда, когда мы не в состоянии сказать ничего оригинального. Непременно выяснится, что совместные согласованные действия требуют способности проявлять инициативу и здесь и сейчас демонстрировать свое умение делать что-то лучше, чем прочие, так же как требуется и умение признавать наглядные свидетельства превосходства других, умение давать разумные указания и подчиняться, помогать, учить и учиться.
Свобода пугает. "Имей мужество пользоваться собственным умом!" - в этом девизе Просвещения Кант выделяет курсивом слово "собственным". Для российского читателя следовало бы выделить еще и слово "ум". Лейтмотивом огромного числа откровенных признаний наших людей "о времени и о себе", -если таковым случается быть высказанными, - служат фразы "мы верили", "мы мечтали", "нас призвали, и мы пошли", "мы услышали и воодушевились". [См., например, впечатляющее собрание таких откровений в кн. Светланы Алексиевич "Время секонд хенд".] Причем в подобных выражениях описывают свою растоптанную преданность идеалам ленинским и сталинским, идеалам оттепели и перестройки, идеалам 1991 года. У каждого поколения находятся свои отринутые ходом времени мечты и ценности, но каждое оправдывает их верой, стремлением, иногда чувством долга, за которые держались вопреки тому, что видели вокруг себя. Создается впечатление - и сами рассказчики вовсе не пытаются его развенчать, - что вспоминали о "реальности", только когда сталкивались с необходимостью выживать перед лицом смертельной опасности, а затем в более мирные годы - когда пытались получить новую должность или "достать" что-нибудь из неизменнно дефицитных предметов повседневного быта. Но едва только военная, лагерная, а позднее карьерная или бытовая необходимость отступала, как тут же вновь вступали в свои права вера, стремление, высокая мечта.
В советских и постсоветских поколениях вплоть до нынешних - и я совершенно явственно ощущаю это в самом себе - воспитывали все благородные и прекрасные человеческие способности, кроме одной - способности мыслить. До сих пор в наших школах и университетах учат всему, чему угодно, кроме того, чтобы видеть, искать, подмечать характерное, обобщать, строить гипотезы, делать выводы, изобретать альтернативы и проекты переустройства существующего. Мы с большим трудом понимаем, что значит критиковать, уметь выдерживать критику и достойно отвечать на нее.
Свобода самостоятельно пользоваться собственным рассудком - свобода Просвещения - страшна тем, что вера более не является для нее оправданием. Вера прекрасна, доверие - краеугольный камень просвещенного общества, основанного на общественном договоре, но помимо этого Просвещение вменяет человеку в обязанность знать и действовать на основе этого знания, методом проб и ошибок расширяя горизонт возможного и известного. Требование знать пугает, поскольку, ничего не обещая наперед с абсолютной достоверностью, оно полностью гарантирует лишь ответственность за все сказанное и не сказанное, сделанное и не сделанное. Если я говорю и действую, исповедуя некую веру, я беру на себя только обязательство упорствовать, но не достигнуть цели. Добьюсь ли я ощутимого результата и то, каким он будет, зависит от того, угодно ли это было Богу, пришло ли подходящее историческое время, или в конце концов, правы ли были мои вожди и начальники, которым я доверился. Если же я берусь действовать исходя из того, что я знаю, то успех или поражение моего предприятия, помимо всех прочих превратностей судьбы, всегда зависят в том числе и от того, насколько я был прав или заблуждался. Если утверждая или делая что-либо, я заявляю, что опираюсь на знание, то такие мои слова и поступки, среди прочих обстоятельств, необходимо характеризуют прежде всего меня самого. Я не могу перекладывать ответственность на того, кому я доверился, или на несбыточность идеи, в которую уверовал.
Просвещение освобождает, но нельзя получить этот дар, избегая осмысленного труда и ответственности. Свобода трудна и опасна - она требует искуссности и искусства.