Как отличить реальное от подделки?
Мысль о различии между действительным и мнимым, между реальностью и симуляцией вынуждена бороться с двойным искушением. С одной стороны ее притягивает перспектива решительного избавления от иллюзий, полного разоблачения всех мнимостей, окончательного развенчания неподлинного, всякого рода подделок, перспектива торжества истинных сущностей над обманчивой видимостью. Невыносима самодовольная риторика корыстолюбивых софистов, равно как и напыщенные, но вместе с тем тягучие и пустые речи современных бюрократов всех уровней. Смешно поверхностное всезнайство, настолько же назойливое, насколько оно невежественно и на деле бесплодно. Отвратительно ханжеское благочестие, прикрывающее бессильную злобу неудовлетворенных извращенных желаний. Страшен цинизм тирана, день и ночь твердящего о законе, справедливости и высшем благе своим униженным, порабощенным и обреченным на гибель подданным.
Вслед за Сократом философы со всей страстью влюбленных отдаются искушению сорвать дешевые одежды, в которые рядится ложь, и заставить людей обратиться от поддельного блеска сиюминутных заблуждений и мнимых ценностей к вечному сиянию чистой истины, добра и красоты.
Однако оказывается, чем более бескомпромиссна эта философская воля к истине, чем дальше заходит мыслитель в своих разоблачениях, тем шире разрастается в его глазах мир иллюзий и тем дальше за горизонт уходит вожделенная истина. Чем более изощренные аргументы подбирает Сократ, чтобы продемонстрировать Гиппию несостоятельность его представлений о прекрасном, тем глубже его отчаяние от собственной неспособности ясно определить, что же такое прекрасное само по себе. Чем более решительно и настойчиво Ги Дебор пытается пробудить нас от зачарованности спектаклем современного капиталистического мира, тем полнее раскрывается грандиозность этого спектакля, так что сам разоблачитель оказывается вынужден констатировать, что видимость повсеместно заслонила собой реальность, так что ничто уже не переживается непосредственно, вне и помимо представлений, разыгрываемых господствующей идеологией. Жан Бодрийяр - один из самых проницательных разоблачителей подделок любого рода - признает: к настоящему времени искусство симуляции и неконтролируемого разрастания ценностей зашло столь далеко, что на сегодняшний день разного рода репрезентации реальности, ее копии, подобия, следы или тени преследуют нас еще более настоятельно и тем самым обретают еще большую значимость, чем "исходная" реальность как таковая. Мы втянуты в гиперреальный мир, ежедневно создаваемый для нас средствами массовой информации. Они располагают новейшими технологиями фиксации, воспроизводства и корректировки реальности, столь совершенными, что получающаяся в итоге репрезентация оказывает такой эффект, который не смогло бы оказать само изначальное событие, а иногда это событие может даже вообще не иметь места за пределами газетных и телевизионных репортажей. (Классический пример такой симуляции, доведенный до своего логического предела, - победоносная война, разыгранная на телеэкране для поднятия рейтинга кандидата в президенты, в фильме "Хвост виляет собакой".)
В конце концов единственный выход из создавшегося положения Бодрийяр усматривает уже не в прорыве "назад" к утраченному реальному, но наоборот, в отчаянном броске дальше в гиперреальность, что предполагает безудержное производство образов и знаков, доводящее их до полного абсурда, так что станет уже вовсе невозможно уловить связь между репрезентацией или знаком и теми "вещами", к которым они отсылают. Таковы, на взгляд Бодрийяра, городские граффити - знаки причудливые, наслаивающиеся друг на друга и подчас вообще нечитаемые, нарочито не имеющие смысла, не отсылающие ни к чему, помимо них самих. В результате, быть может, нам удастся перевернуть прежнее отношение между реальностью и симулякром, так что действительным мы будем считать уже не то, что существует или представляется непосредственно, через себя самого, но напротив, нечто будет признаваться реальным лишь постольку, поскольку оно отсылает к чему-нибудь другому и благодаря этому обладает значением, имеет смысл, в отличие от бессмысленного знака, который ни на что, кроме самого себя, не указывает.
Быть может, предприятие, в которое вовлекает нас Бодрийяр, откроет нам глаза на некую новую реальность, но оно не избавляет от изначального искушения подвергнуть иллюзии окончательному разоблачению, пусть даже это будет сделано ценой переворачивания прежнего представления о том, что на самом деле реально, а что лишь кажется таковым. Действительной альтернативой этому первому искушению служит иное - искушение отказаться от того, чтобы придавать решающее значение различию между действительным и мнимым. В таком направлении пробует пойти Жиль Делез, когда призывает ниспровергнуть платонизм. Это означает восстановить в правах симулякры, перестать их недооценивать, прекратить ставить их на ступень заведомо низшую по сравнению с так или иначе понимаемой реальностью.
Почему мы должны вслед за Платоном посылать проклятия чувственно воспринимаемому миру, якобы бесконечно менее совершенному чем мир умопостигаемых идей? Разве так уж само собой разумеется, что идеи обладают большей ясностью, определенностью и достоверностью по сравнению с их зримыми "подобиями"? Не заключена ли сущностная особенность идей как раз в том, что они сочетают в себе высшую степень определенности с неуловимостью, смутностью и проблематичностью. Конечно, прекрасное как таковое всегда прекрасно и не содержит никакой примеси безобразного, в отличие от прекрасного горшка, который по сравнению, например, со статуей Зевса безобразен; конечно, и по поводу статуи Зевса разные люди могут вступить в спор о том, насколько она действительно красива. Но как ясно представить, помыслить саму идею прекрасного, определить, что есть прекрасное само по себе? Пример Сократа, мудрейшего из людей, свидетельствует о том, что это гораздо труднее, чем вынести эстетическое суждение по поводу горшка или статуи Зевса. Идея прекрасного - это, если угодно, не что иное, как сама проблема прекрасного как таковая, и поэтому дать определение прекрасного (как и бытия, блага, истины самих по себе) - это вечная проблема. Да и как могли бы мы ее решать в отсутствие произведений искусства - этих попыток воплотить, явить здесь и сейчас во всей несокрытости чистую красоту, прекрасное как оно есть? Пусть произведение искусства - лишь подражание прекрасному, никогда не воплощающее его целиком и полностью, окончательно. Между тем, никогда не представляя свой "прообраз" с абсолютной адекватностью, оно все же раскрывает нам глаза на него, побуждает задуматься, или, как сказал бы Платон, напоминает о соответствующей идее и даже в меру своего совершенства заставляет устремиться к ней, отправляет на ее поиски и дает в руки путеводную нить.
Так различие между действительным и мнимым превращается в различие между более или менее явным и сокрытым, внешним и внутренним, где однозначное предпочтение первого или второго целиком произвольно и никогда не может считаться исчерпывающе обоснованным. Пусть софисты готовы доказывать взаимоисключающие положения и на потеху публике жонглировать парадоксами, но разве не возвели они словесную сноровку в ранг особого искусства убеждения? Пусть речи бюрократов примитивны и бессодержательны, однако тем нагляднее проявляется власть больших начальников, которые часами могут переливать из пустого в порожнее, не сталкиваясь даже с самой робкой попыткой аудитории прервать их самолюбование или возразить что бы то ни было по существу. Поверхностная болтливая эрудиция не многого стоит, но так ли далека от нее "мудрость" специалиста, которая подчас состоит лишь в том, чтобы помалкивать о предметах, выходящих за узкие рамки его компетенции? Можем ли мы действительно всерьез утверждать, что наша мораль основана на требованиях разума, или же мы всякий раз подчиняемся собственным желаниям, заботясь о тех, кого любим, и отворачиваясь от тех, кто нам неприятен? Наконец, не являет ли собой тирания скрытую истину демократии - власти толпы, которая в действительности презирает закон и человеческое достоинство, ожидая лишь "высочайшей" санкции очередного вождя, чтобы дать волю своей агрессии в адрес всего, что возвышается над общей массой или даже просто отличается от нее?
Ниспровержение платонизма предполагает, что мысль может лишь бесконечно мерцать между полюсами явления и сущности, чувственного и умопостигаемого, слова и вещи, случайного и необходимого, свободы и порабощения. Здесь нет действительного и мнимого, реальности и симуляции, но есть лишь данное на поверхности и до поры скрытое под ней, что со временем выходит на свет и теперь уже само отбрасывает тень на свою противоположность, которая отныне ждет своего часа, чтобы вновь выйти на первый план и начать новый раунд игры now you see me, now you don't. Предпочтение той или иной стороны в этих метафизических оппозициях - вопрос желания, произвольного выбора, ценностного предпочтения. С такой позиции реальное - это не то, что действительно есть, но то, что мы склонны переоценивать.
И все же это лишь другая сторона искушения. Мы поддаемся ему и в том случае, когда закрываем глаза на смутный и зачастую исчезающий характер той подлинной реальности, которую противопоставляем наглядной и впечатляющей, но якобы обманчивой видимости, и тогда, когда связываем различение реальности и симуляции с "не более чем" ценностным суждением - на разве от того, что это лишь ценностное (а не онтологическое или гносеологическое) различение, оно становится менее насущным? В обоих случаях мы предпочитаем не замечать одного из аспектов проблемы, предпочитая видеть в ней лишь то, что по той или иной причине нас больше устраивает - в силу воспитания, наличной ситуации, интеллектуальных склонностей или философского темперамента. Упорно не замечать противоречия, не глядеть на обратную сторону медали - это и означает поддаваться искушению. Как бы можно было избежать этого?
Мыслить различие между действительным и мнимым, не поддаваясь ни искушению платонизма, ни искушению его ниспровержения, означает, по-видимому, отдавать себе отчет в том, что реальность - это в конечном итоге ценностная, а значит, относительная категория, но понимать при этом, что она обозначает такого рода ценность, размен, продажа или любой другой способ отчуждения которой представляет собой абсолютную трансформацию гносеологических и онтологических рамок нашего мировоззрения, словом, представляет собой вопрос истины и лжи, жизни и смерти. Отсюда, в качестве основополагающего следовало бы взять не различие между действительным и мнимым, реальностью и симуляцией, но различие между двумя типами видимости, двумя видами симулякров. Это различие между иллюзией и подделкой. Первая есть то, в чем я сам сомневаюсь и что с легкостью может опровергнуть другой, но для чего я продолжаю искать доказательства, вопреки любым легкомысленным разоблачениям. Вторая есть то, во что я сам не верю и от чего отрекусь при малейшей опасности, но что тем не менее, пока меня не поймали за руку, я изо всех сил пытаюсь продать другому.