top of page

Способна ли религия освобождать?

 

Начиная с эпохи Просвещения и по сей день о религии говорят преимущественно как об источнике суровых запретов и радикальных ограничений во всех областях: в социальных практиках и повседневной жизни отдельных людей, в области моральных и эстетических оценок, а также в области человеческих представлений о самых основаниях мироздания. Считается как бы само собой разумеющимся, что ироничный афоризм Вольтера: "Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать", - лучше всего поясняется и подтверждается трагическим афоризмом в духе героев Достоевского: "Если Бога нет, то все позволено".

 

Страстный и вместе с тем достаточно образованный приверженец христианства не преминул бы напомнить при этом, что одним из важнейших положений христианского вероучения является догмат о свободе воле, дарованной Богом человеку, дабы он самостоятельно выносил моральные суждения, давал оценки своим собственным поступкам и поступкам других людей и самое главное какждый раз свободно выбирал свой собственный образ действий. Более того, настоящий христианин со светлой и открытой душой внимает главной заповеди Нового завета возлюбить ближнего, как самого себя. С того момента, как устами Сына Божьего эта заповедь была дана человечеству, наступила новая эпоха в его взаимоотношениях с Богом. Бог открыл себя людям уже не как ветхозаветный Отец, Бог закона, надзирающий за людьми и карающий за неисполнение десяти вполне четко и жестко сформулированных заповедей. Теперь в фигуре Христа нам явился Бог любящий, милосердный, дарующий искупление. Заповедовав любовь, Бог освободил нас от сурового закона. В интерпретации Аврелия Августина главная заповедь Нового завета превращается в заповедь свободы: "Люби, и тогда делай, что хочешь".

 

Однако ясно, что Новый завет отнюдь не провозглашает пришествие эпохи вседозволенности, как если бы все человеческие поступки стали вдруг равноценными в глазах Бога или вообще оказались Ему безразличными. Уже и во времена Ветхого завета человек располагал свободой избирать свой жизненный путь, главный же вопрос состоял и по-прежнему состоит в том, будет ли это путь к Богу и вечному блаженству или же путь в противоположную сторону, прочь от Бога к бесславной смерти во грехе. Человек свободен выбирать, но любая альтернатива в конечном итоге сводится к выбору между жизнью вечной и вечной погибелью, и это трудно связать по меньшей мере с ощущением абсолютной свободы и вседозволенности.

 

Кроме того, сколь бы благосклонной к людям ни выглядела заповедь любви, она, быть может, способна представиться еще более непреложной и требовательной, чем прежние десять заповедей: ведь не является ли она заповедью по-просту неисполнимой? Можем ли мы по собственному решению полюбить кого бы то ни было, полюбить вопреки всем нашим склонностям и качествам, которые находим в своем ближнем, полюбить даже врагов своих? По правде говоря, христианский Бог и не ожидает от нас этого. Вся любовь, которая только может быть в сотворенном Им мире, исходит от Него, и мы в свою очередь способны любить лишь в меру дарованной Им благодати. Точнее, поскольку Его любовь и благодать бесконечны, мы способны любить в той мере, в какой оказались способны принять Божий дар в свою душу. Таким образом, христианская вера не упраздняет нашу свободу, но задает определенную ее меру: чем более открыта душа человека к слову Божьему - Его божественной любви и благодати - тем менее властен над ним ограничивающий, сдерживающий и карающий закон, тем большая свобода дарована человеку.

 

Здесь мы по-видимому уже оказываемся в таком отношении к Богу, когда все больший смысл приобретает афоризм Жака Лакана: "Если Бога нет, то ничего не позволено". Правда, как отмечает Славой Жижек, тогда возникает опасность одним вдохновенным движением души перепрыгнуть еще к одной религиозной формуле: "Если Бог есть, то все позволено". Именно в этом убеждает себя всякий религиозный фундаменталист, слышащий некий голос в своей душе, который он принимает за голос самого Господа, который велит ему бороться с безбожием мира всеми доступными человеку способами, сколь бы ужасными они ни казались.

 

Но все же, если Бога нет, то что может помешать человеку наложить на ближних любые запреты и ограничения, лишь бы только они были хорошо обоснованы теми или иными рациональными соображениями или даже просто подкреплены достаточно мощными и вполне "земными" средствами принуждения? Открытое выступление против религии вполне сочеталось в Советском Союзе конца 1930-х годов с практикой ГУЛАГа, где заключенный опутывался столь жесткой сетью запретов и лишений, что самые проявления его жизни сводились к минимуму, необходимому лишь для поддержания функционирования лагерной системы. Почему бы, если надо наказать заключенного за плохую работу, не запретить ему мыться или не заставить в течение нескольких часов стоять на плацу без возможности отойти на оправку? Почему бы не запретить абитуриентам в течение двух часов выходить в туалет во время экзамена, если надо бороться со шпаргалками? Если Бога нет, то нет ничего такого, чего нельзя было бы "обоснованно" и "авторитетно" запретить человеку, если на то имеется согласие большинства или просто достаточно грубой силы.

 

Однако если, как показал опыт XX века, Бог отнюдь не необходим для того, чтобы запретить человеку что-либо - и даже запретить ему все, - то разве необходимо всякий раз ожидать Божьей благодати для того, чтобы бороться с запретами и ограничениями, унижающими человеческое достоинство?

PR / T 123.456.7890 / F 123.456.7899 / info@mysite.com / © All Rights Reserved

bottom of page