Есть ли причина не верить в Бога?
Фома Аквинский считал философию лишь преддверием веры. Рациональные доказательства бытия Бога, а также рассуждения, призванные разъяснять смысл религиозных догматов, снимать противоречия между ними и даже оправдывать Бога, ввиду тех сомнений в Его благодати и мудрости, которые посещают нас при мысли о несовершенстве сотворенного Им мира, - все это лишь подготовка к решительному шагу, или как, наверное, сказал бы Серен Кьеркегор, к фантастическому прыжку, когда душа единым движением целиком вдруг обращается к свету божественной истины и любви.
Еще одним подтверждением иррационального характера религиозной веры служит и то обстоятельство, что не только рациональные аргументы в пользу вероучения недостаточны для полного и окончательного его принятия, но и подчас никакие даже самые логичные и наглядные доводы против оказываются неспособны отвратить от него. Блестящий современный пример тому - попытки Джанни Ваттимо показать, что процесс секуляризации, начавшийся в Европе еще в XVI веке, имеет позитивный смысл не только с атеистической точки зрения, но и с точки зрения христианской священной истории, поскольку подлинный смысл и действительная задача христианской религии - вопреки слишком буквальному ее пониманию - заключаются в вечно длящемся "убийстве" Бога [см. Ваттимо Дж. После христианства. М., 2007. С. 34]. (Бог закона уступает место Богу любви, а тот в бесконечной перспективе отходит все далее на второй план, по мере того как люди научаются исполнять Его заповедь любить друг друга.)
Столь высокая степень интеллектуальной свободы и утонченность диалектики, посредством которой религиозные догматы приводятся к согласию с, казалось бы, радикально противоречащей им реальностью, указывают как раз на то, что, вступая в царство веры, мы покидаем область познания, где главенствует разум, и вступаем в совершенно иную область. Верующие чаще всего характеризуют ее как сферу, относящуюся к спасению души, где правит любовь. Памятуя о том, что пишет в "Исповеди" Аврелий Августин, я бы применил здесь еще более абстрактную и вместе с тем более ясную характеристику: царство веры - это область практики, в которой правит желание.
Основные перипетии "Исповеди" связаны не столько с проблемой постижения некой истины - она присутствует, конечно, но по большей части где-то позади, - сколько с выбором между многообразными, чрезвычайно сильными и зачастую взаимоисключающими желаниями. Главное же различие, задающее основную дилемму религиозного опыта , - это различие между профанной областью мирского, повседневного, телесного, где "хотеть" и "мочь" не равнозначны, и сакральной областью божественного, вечного, духовного, где "возможность сделать и желание сделать равнозначны: пожелать - значит уже сделать" [Августин Аврелий. Исповедь. Кн. 8, VIII, 20]. Обращение к Богу и вера - вопрос желания: "стоит лишь захотеть идти, и ты уже не только идешь, ты уже у цели, но захотеть надо сильно, от всего сердца, а не метаться взад-вперед со своей полубольной волей, в которой одно желание борется с другим, и то одно берет верх, то другое" [Там же. Кн. 8, VIII, 19].
Таким образом, единственная существенная причина не верить в Бога - отсутствие соответствующего желания. Как оценить подобное состояние человеческого существа? Ведь, например, отсутствием аппетита характеризуется как здоровое состояние сытости, так и состояние болезни, когда организм настолько слаб, что даже не в состоянии принимать пищу. В случае с религиозной верой ставка, связанная с правильным "диагнозом", пожалуй, столь же высока. Если религиозное "действие" заключается в акте веры, который, как учит Августин, в пределе совпадает с желанием верить, то тем самым опыт религиозной веры претендует быть чистым опытом желания как такового. Отсюда в "вопросе веры" на кон выставлено, так сказать, "культурное здоровье" человека, сама его способность испытывать не только лишь животные потребности, но и собственно человеческие желания.
Критерием различия животной "потребности" и "желания" как чего-то сугубо человеческого обычно называют осознанность желания, в отличие от неосознаваемого инстинктивного характера животной потребности. Правда, если мы принимаем всерьез фрейдовский психоанализ, то критерий осознанности уже не может служить для нас чем-то в самом себе понятным и достаточным - желания ведь могут быть вытесненными, неосознаваемыми и в то же время вполне "человеческими" в смысле их связанности с другими людьми, языком, образами и символами культуры. Однако общей схемой как осознанного, так и бессознательного желания (строго говоря, всякое желание несет в себе и тот и другой компонент, или очерчивает ту область, внутри которой уже проводятся структурные различения сознания и бессознательного) выступает то, что можно назвать изначальным самоудвоением: всякое желание (в отличие от инстинктивной потребности) - это желание или нежелание желать, как если бы субъект желания всегда раздваивался в себе самом, и его желания приходили бы к нему извне, или он "сталкивался" бы с ними как с желаниями кого-то другого, которые он принимает либо отбрасывает.
Словом, желание как таковое характеризуется отнесенностью к желанию другого. Тогда не выходит ли, что эта отнесенность в чистом виде переживается в религиозном опыте общения с Богом, отказываясь от которого, мы отказываемся от самой способности желать по-человечески? В лучшем случае, не будучи способными обходиться без другого и оставаться при этом людьми, мы заменяем Бога различными "слишком человеческими" суррогатами, которые дают нам лишь слабое, иллюзорное удовлетворение, оставляя нас ненасытными и рождая "неудовлетворенность культурой". Ведь удовлетворение желания - в собственно человеческом смысле - не может обойтись без прибавочного наслаждения, когда я не просто реализую свою потребность, но и тешу себя мыслью о том, что само удовлетворение этой потребности как таковое является благом. Например, я ем с удвоенным аппетитом, если не просто удовлетворяю свой голод, но еще и принимаю при этом пищу, которую принято считать полезной, или если я, допустим, решил набрать вес.
Так же и в случае веры. Я испытываю потребность в другом, чтобы вообще быть способным желать чего-либо, и я обращаюсь к Богу: я хочу быть с ним и хотеть того, чего хочет Он, - и на этом пути я получаю высшее удовлетворение, я достигаю блаженства, ибо все, чего хочет Он, есть благо, и все, что Он пожелает, исполняется. Если же некто не нуждается в Боге, не означает ли это, что он вообще лишен способности испытывать желания? И если при этом он не Бог, то значит, он либо животное, либо смертельно больной человек?
Здесь, на мой взгляд, нельзя пренебрегать одним уточнением. Бог, даже наделенный бесконечным количеством атрибутов, - это не всякий и каждый, это не Другой вообще, вопреки тому, что, кажется, думал о Нем Эммануэль Левинас. Бог - это не наш приятель и не возлюбленная, и даже не посторонний. Бог - это в первую очередь Отец и Господь. Полагаю, любой верующий согласится, что ни при каких условиях не следует забывать об этом, дабы не впасть в смертный грех гордыни. Истинная вера движима не просто потребностью в другом, но потребностью в авторитете (это признает даже Ваттимо), в Отце и Господине.
Таким образом, вопрос принятия или непринятия религиозной веры сводится к вопросу: можно ли быть счастливым человеком без Отца и Господина? Я готов допустить, что есть пока не известные мне, но очень серьезные аргументы, опровергающие такую возможность. При этом я совершенно убежден, что всякий, кто берется их излагать - конечно же, ради самых благих целей, - среди прочего намеревается внушить людям уныние и покорность.