top of page

Стоит ли говорить об истине?

 

Фразу "Что есть истина?" следовало бы отнести к числу анекдотических философских вопросов наподобие пресловутого "В чем смысл жизни?" Этот второй вопрос принято сопровождать глупой улыбкой, демонстрируя очевидную несерьезность и бесплодность всего дела философии в целом. Вопрошать о смысле жизни глупо вдвойне: во-первых, потому что, как предполагается, здесь заведомо невозможно дать окончательного и однозначного ответа, ибо жизнь, особенно в человеческих ее проявлениях, слишком разнообразна, чтобы можно было свести ее к одному назначению, одной цели, одному основополагающему содержанию; во-вторых, потому что это вопрошание вроде бы не только избыточно, но кажется даже и противоположно по отношению к тому, на что оно направлено, ибо чем более яркой, насыщенной и счастливой является наша жизнь, тем менее мы склонны ставить ее осмысленность под вопрос. То есть заговорить о смысле своей или чужой жизни - это то же самое, что признать в себе или в другом смертельную болезнь.

 

Аналогично и вопрос об истине, вопреки тому, с какой серьезностью относятся к нему философы, ставит размышляющего над ним в глупое положение. Люди, правда, очень часто спорят о том, какие из их утверждений истинны, а какие ложны, так же как они постоянно судят о том, кто живет хорошо и правильно, а кто нет. Однако что есть сама истина как таковая, обычно не обсуждается. В противоположность вопросу о смысле жизни это происходит не потому, что окончательный ответ заведомо недостижим, а ровно наоборот, потому что он предельно прост и известен каждому понимающему обыденный язык: говорить истину - значит "говорить то, что есть на самом деле". Отсюда всякая "теория истины" - это, по выражению Джона Остина, "просто набор трюизмов".

 

Есть большая ирония в том, что возникновение классической теории истины связывают с именем Аристотеля. По вопросу об истине он занимает скорее элиминативистскую позицию (то есть упраздняет, снимает) вопрос. Вся "теория" истины у Аристотеля сводится к одному простому определению, которое ни на шаг не выходит за пределы самого что ни на есть обыденного ее понимания: «Говорить, что сущее не существует или не-сущее существует — это ложь, а говорить, что сущее существует и не-сущее не существует — это правда» [Аристотель. Метафизика. 1011b 25].

 

В лучшем случае здесь следует сделать некоторую поправку на стилистику Аристотелевой "Метафизики", которая придает этому определению звучание, отличное от обыденного, но в "переводе" на современный язык оборачивается все тем же "соответствием утверждений действительности". Или же при желании можно указать на то, что вопрос об истине в данном определении сводится к вопросу о сущем и существовании (то есть опять же упраздняется). Для Аристотеля нет особой философской проблемы истины, а есть собственно философская проблема бытия: надо понять, в каком смысле говорится о сущем, или что есть сущее как таковое в своем бытии, и тогда уже мы сможем всякий раз легко определить истинность каждого конкретного утверждения.

 

Таким образом, выстраивание теорий истины предстает как сугубо философская забава, которой предаются, делая вид, что не понимают выражения "говорить то, что есть на самом деле" или слов "утверждение соответствует действительности". И это при том, что не только за пределами философской аудитории берутся различать, когда говорят правду, а когда лгут, но и среди самих теорий истины предпочитают одни, отвергают другие и даже выдвигают свои собственные. Так как же в этом случае быть с истинностью самих критериев истины? - вопрошали еще античные скептики. Пожалуй, все альтернативы классической теории истины (она же теория корреспонденции и она же, на мой взгляд, "обыденная теория", "folk theory") возникают из попытки избавиться от ее тривиальности, которая постоянно утягивает в область приносящих разочарование тавтологий, наподобие "снег бел" истинно тогда и только тогда, когда снег бел. Конечно, когерентной, конвенционалистской или прагматистской теории удается избавиться от тавтологичности, но и их тоже неумолимо преследует дух тривиальности вплоть до того, что возникает дефляционистский подход к проблеме, утверждающий что характеристики истинности и ложности совершенно излишни. Они ничего не прибавляют к смыслу утверждения или отрицания. Утверждать или отрицать нечто уже означает объявлять нечто истинным или ложным. Мы делаем предложение истинным или ложным уже тем, что высказываем его в модусе утверждения или отрицания, а значит, говорить что-то сверх этого о его истинности или ложности бессмысленно.

 

Если занимаясь философией, все-таки требуется что-то сказать и об истине, то я предпочел бы прагматистскую трактовку проблемы - в том смысле, что истина связана с целью, назначением высказываемых нами суждений. Однако, в отличие от классиков прагматизма, я не отождествлял бы истинность с удобным для нашего образа мыслей. Ведь порой, как справедливо отмечает Криспин Сартвелл, истина ранит (кстати, еще один трюизм?). В этой связи очень полезно вспомнить Фрейда, который всегда искал истину в том, о чем нам хотелось бы думать и говорить в последнюю очередь.

 

"В последнюю очередь" - неплохое обозначение для момента истины, поскольку она, на мой взгляд, является характеристикой рассуждений, а не отдельных суждений или утверждений. Причем истина - это конечная цель рассуждения, тот момент, когда оно завершается, когда я могу перестать размышлять и говорить. Но наилучшим, наиболее точным ее обозначением является не точка и даже не знак абзаца, а пробел - зазор между двумя речами, когда моя речь приостанавливается и со мной начинает говорить другой. Я не высказал истину, пока я еще говорю, но я не высказал ее и тогда, когда другой говорит, но говорит не со мной, как если бы я солгал ему в глаза или меня вовсе не было. Поэтому стоит иногда говорить об истине, если только не хочешь раз и навсегда положить конец разговорам о ней.

PR / T 123.456.7890 / F 123.456.7899 / info@mysite.com / © All Rights Reserved

bottom of page