top of page

Что достоверно?

 

Каждый шаг картезианской процедуры универсального сомнения представляется в высшей степени произвольным. В "Первоначалах философии" Декарт делает оговорку, что всю процедуру, которую он предлагает осуществить вслед за ним, не следует относить к жизненной практике, ограничивая ее применимость лишь областью созерцания истины. Уже этот исходный пункт может дать повод к сомнению в "подлинности" всех последующих сомнений.

 

Могу ли я действительно усомниться в том, что здесь и сейчас поддерживает привычный ход моих повседневных дел? Чего стоит, например, мое сомнение в том, что я проснулся два часа назад и сейчас, в подражание Декарту, бодрствую, сидя у себя в комнате и предаваясь философским размышлениям? В раскрытом передо мной сочинении Декарта утверждается, что нет достоверного критерия для различения сна и бодрствования. Однако сама мысль о данном различении, само возникновение в моем уме соответствующей "темы" уже заставило бы меня проснуться, если бы я спал.

 

Тем не менее из уважения к Декарту и любви к философским упражнениям я все же делаю следующий шаг и решаюсь предположить, что я вовсе не имею никакого тела и в моем нынешнем желании перекусить и одеть теплый свитер не больше реальности, чем в фантомных болях несчастного, потерявшего руку или ногу.

 

Затем, одев свитер и по-прежнему испытывая легкое чувство голода, я отбрасываю все известные мне истины математики и законы логики, допуская, например, что в действительности два не равно двум и вообще ни одна вещь не есть то, что она есть.

Теперь в отчаянном приступе гордыни и безрассудства я допускаю, что нет никакого Бога (мне это сделать даже легче, чем Декарту), и наконец, дохожу до сомнения в своем собственном существовании. Как известно, Декарт утверждает, что далее дороги нет. Невозможно, чтобы я, размышляющий о собственном существовании, в тот самый момент, как я размышляю, не существовал, а потому "положение "Я мыслю, следовательно, я существую" - первичное и достовернейшее из всех, какие могут представиться кому-либо в ходе философствования".

 

Не прерывается ли тут процедура сомнения столь же произвольным образом, каким она в самом начале была запущена и затем продвигалась вперед на каждом новом шаге? Ученые современники Декарта указывали ему на то, что утверждение "мыслю, следовательно, существую" само по себе отнюдь не обладает той степенью ясности и отчетливости, какую он склонен ему приписывать. Чтобы не только согласиться с этим утверждением, но и хотя бы просто понять его, требуется сначала прояснить, что значит "мыслить" и "существовать", а некоторые еще и добавили бы, что после этого необходимо доказать посылку "все мыслящее существует".

 

Декарт отвечал на подобные возражения в том духе, что подвергать сомнению его основополагающую формулу можно лишь на словах, но никак не на деле: "...мы можем вообразить, будто лишены этого знания, но не можем быть его лишены в действительности" [Декарт Р. Сочинения. СПб., 2006. С. 375.]. Однако ровно то же самое можно было сказать уже много раз: и в самом начале, едва только нам предложили отделить "жизненную практику" от "созерцания истины", и на каждой последующей ступени сомнения, становящегося все более радикальным и в силу этого неминуемо все более сомнительным. Что придает истине "я мыслю, следовательно, я существую" особый характер, не позволяющий отбросить ее подобно всем другим истинам, которые в начале пути казались нам незыблемыми?

 

Можно сослаться на то, что дальнейшая попытка сомнения настолько радикально подрывает саму нашу способность мыслить, что далее уже невозможно ни утверждать, ни отрицать что бы то ни было, ни проводить каких-либо значимых различений. Но разве этого не происходит уже по крайней мере на том этапе, где мы отбросили законы логики? Чем истина "я мыслю, я существую" лучше истин "два равно двум" или "вещь есть то, что она есть"? Опять-таки можно сказать, что картезианское основоположение отличается от законов логики тем, что оно носит ярко выраженный аутореферентный характер. Здесь мысль не просто соотносит некий пусть даже самый абстрактный предмет с самим собой, но имеет в качестве своего предмета непосредственно саму себя. Необходимость формально-логических принципов тождества, непротиворечия, исключенного третьего и достаточного основания - этих истин "чистого разума" - проистекает из того, что в них мысль не выходит за собственные пределы. Принципы формальной логики необходимы, поскольку все они являются не более чем развернутым выражением мысли о мысли, если угодно, описанием "встречи" мысли с самой собой, где она не находит ничего, помимо самой себя, к чему она могла бы "отклониться" и тем самым саму себя "обойти", "обойдясь" чем-то другим. Единственное, без чего мысль не может обойтись, - это сама мысль - и не в силу закона тождества, согласно которому она не может не быть мыслью, но сам закон тождества является законом, потому что сколь бы долго ни блуждала мысль по тропам сомнения, отбрасывая все, что встречается на пути, ей не удается обойти то, что ей тождественно, то есть саму себя. Рано или поздно мысль превращается в "Я мыслю".

 

Строго говоря, Декарт не оставляет попыток продлить процедуру универсального сомнения в тот же самый миг, как он формулирует свое знаменитое основоположение. Во втором из "Размышлений о первой философии" он ставит под вопрос один из компонентов своей формулы. Таковым, быть может вопреки ожиданиям многих, оказывается не "мыслю", не "существую" и подавно не пресловутое "следовательно", за которое цепляется всякий педант, а именно "я". "Но пока я еще недостаточно хорошо понимаю, что я есмь - я, в силу необходимости существующий; далее, я должен остерегаться неразумно принять за существующее вместо себя нечто иное и таким образом отклониться даже от представления, утверждаемого мной в качестве наидостовернейшего и самого очевидного" [Там же. С. 145.]. То есть, с точки зрения Декарта, достоверности выдвинутого им основоположения угрожает не ошибка в понимании смысла слов "мыслить" или "существовать" и не просчет в построении умозаключения, каковым для Декарта его формула вовсе не является, а возможная неясность в отношении того, кто в данном случае мыслит.

 

Этот последний пробный шаг на пути нисхождения по дороге сомнения, после которого мысль как бы поворачивается вспять и начинает восходящее движение, когда с головокружительной скоростью восстанавливаются в правах все ранее отвергнутые им истины о Боге, идеях в разуме и о предметах внешнего мира, свидетельствует о том, что для Декарта подлинный вопрос первой философии с самого начала был связан ни с чем иным, как с проблемой различения я и другого. Вновь и вновь возникающая в картезианской метафизике призрачная фигура злокозненного демона, который, быть может, всю жизнь внушает мне ложные идеи, только подтверждает это предположение. Главный вопрос, без решения которого любое философствование не имеет для Декарта никакого смысла и ценности, состоит в том, кто я, и кто тот другой, перед лицом которого, я предпринимаю свои попытки постижения истины. Быть может, я лишь игрушка в руках злого демона, отравившего мой разум иллюзиями, подменившего даже мои представления о себе самом, так что даже когда мне кажется, будто я мыслю, мыслю не я, а он, так что я стал по сути его двойником, жалким подобием, призраком призрака. (Вроде тех несчастных из "Матрицы", принимающих за свои собственные мысли о реальности картины виртуальной реальности, транслируемые им виртуальным интеллектом суперкомпьютера.) Или все же я мыслю перед лицом всеблагого и совершенного Творца, который не только не смущает меня иллюзиями, но позволяет мыслить мне самому и избавляет от каких-либо сомнений, если только я беру на себя труд мыслить настолько ясно и отчетливо, насколько это в моих силах.

 

Иным выражением основополагающей проблемы самоопределения я перед лицом другого является картезианское учение о двух субстанциях, к которой возводит свое происхождение современная философская проблема соотношения сознания и тела. После того, как призрак лживого демона изгнан из сферы чистого разума, остается задача различения я и другого в мире. Этим другим, претендующим подменить меня собой и посягающим на мою автономию выступает тело, с которым я тесно связан, но которому, будучи вещью мыслящей, я на самом деле не тождествен. Именно для того, чтобы подчеркнуть различие между мышлением и протяженностью, Декарт, как он сам признает, несколько погрешая против терминологической строгости, называет их субстанциями - тем, что существует само по себе и представляется через себя, а не через иное. Конечно, в подлинном смысле таковым является лишь Бог, но Декарт идет на эту словесную погрешность, не останавливаясь даже перед перспективой столкнуться с неразрешимой проблемой психофизического взаимодействия - ведь, строго говоря, субстанции не могут воздействовать друг на друга, а значит, ни одно изменение в ряду физических явлений не может служить причиной изменений в мышлении, и наоборот. Главное не упустить различие я и другого, вещей мыслящих и вещей протяженных, а их взаимодействие и так достаточно очевидно, чтобы акцентировать на нем внимание в рамках метафизики. Изучение этого взаимодействия - задача последующих конкретных исследований, представить же различение двух инстанций как достоверное - подлинная и достаточно трудная задача первой философии.

 

Упразднить данное различие в пользу одной из двух "субстанций", доказав, что все существующее имеет идеальную либо материальную "природу" - трудная задача уже другой философии - идеалистической либо материалистической, каждая из которых опирается на достоверности совершенно иного рода. С картезианской же позиции и та и другая представляет собой просто попытку избавиться от внушающего вечное беспокойство близкого соседства с другим. Первая делает это за счет подавления другого в пользу я (материальное, "внешнее" объявляется если не прямо иллюзорным, то "вторичным" по отношению к идеальному, духовному, "внутреннему"), вторая - за счет подавления я в пользу другого. (Например, современная материалистическая теория сознания считает своей "трудной проблемой" объяснение того, "как физическая система может порождать сознательный опыт".) И то и другое уже не является собственно картезианской проблемой.

 

В конце концов, как возможно сказал бы Людвиг Витгенштейн, всякая достоверность возникает внутри определенной языковой игры. Достоверное, или необходимое, обнаруживается не столько в тех или иных якобы данных нам вещах, сколько в добровольно или вынужденно принятых нами правилах обращения с ними. Поэтому достоверности игр, связанных с "жизненной практикой", отличаются от достоверностей игр, относящихся к "созерцанию истины". Правила, в свою очередь, определяются основной ставкой или центральной задачей, главной "трудностью", которую требуется преодолевать в ходе игры. Отсюда, первый и самый трудный шаг на пути к достоверности состоит в определении того, в чем заключается проблема, которую необходимо решить. Для Декарта эта проблема, несмотря на все многообразие интересовавших его вопросов, по-видимому заключалась в том, чтобы утвердить себя перед лицом другого.

  

PR / T 123.456.7890 / F 123.456.7899 / info@mysite.com / © All Rights Reserved

bottom of page